Детство босоногое, бурлящее…

Поначалу после слова «детство» поставил было определение «мое». Потом подумал: босоногим-то оно было не только у меня — у всех моих сверстников в частности и современников вообще.

К первым я отношу тех, с кем, бывало, по весне играл в лапту, как только освободится от снега рядом с хатой пригорок, потом пас свиней, телят до глубокой осени, бегал в школу по запорошенной первым снежком улице — и все это босиком…

Со вторыми общался уже в пору зрелости. Как правило, это были люди на порядок старше меня по возрасту, да и по общественному положению. Но и у них, как и у меня, да и в целом у всей молодой Страны Советов, детство было таким же босоногим, бурлящим. И, что очень важно отметить, — радостным.

Об этом пойдет речь дальше. Но сначала необходимо рассказать о том, как мы вновь стали белорусами.

Шел 1924 год…

Трудным и скорбным для страны было его начало. Не стало вождя революции В. И. Ленина. Его смерть потрясла миллионные массы трудящихся, но не вызвала паники, растерянности, упаднических настроений. Более того, она сплотила, укрепила и партию, и народ. По образному выражению главного советского поэта, непревзойденного реформатора поэтического языка В. В. Маяковского,

Стала

величайшим

коммунистом-организатором

даже

сама

Ильичева смерть.

В связи с кончиной Владимира Ильича с 22 января по 15 мая 1924 года в ряды РКП(б) приняли более 240 тысяч человек. На одного человека приросла тогда и парторганизация Пропойской волости. А еще через пару месяцев она увеличится с 7 до 14 человек — это случится после того, как образуют Пропойский район.

В начале февраля 1924 года Москва удовлетворила настоятельные просьбы правительства БССР о передаче нашей советской республике территорий из состава РСФСР с преимущественно белорусским населением.

В соответствии с этим решением с обеих сторон началась подготовительная работа — и уже в середине июля Центральный исполнительный комитет БССР рассмотрел вопрос об административно-хозяйственном делении Белоруссии с учетом новых территорий. Было принято решение вместо существовавших до сих пор губерний создать 10 округов, в том числе и Могилевский. Округа делились на районы, последние — на сельсоветы.

Так 17 июля 1924 года возник Пропойский район. Его ядром стала одноименная волость, к которой были присоединены части Баханской, Бычанской, Долгомохской, Старинковской и некоторых других соседних волостей. Райисполком возглавил участник Гражданской войны большевик Иван Евсеевич Тарасов.

Естественно, увеличилась и численность населения. По переписи 1926 года, в районе проживало 41.491 человек, в том числе в Пропойске — 4.428 (2.181 мужчина и 2.247 женщин).

* * *

Готовясь к приему новых территорий, председатель ЦИК БССР Александр Григорьевич Червяков в июне 1924 года совершил автомобильное путешествие по республике. Встречался во многих городах и селах с местным населением, интересовался жизнью и бытом, заботами и нуждами людей. Сопровождавший его в этой поездке писатель Михась Чарот опубликовал в «Советской Белоруссии» несколько репортажей под общим названием «1200 вёрстаў па Беларусі. 3 падарожнага блёк-ноту».

В номере за 28 июня «СБ» рассказала о том, что увидел всебелорусский староста на Могилевщине. И вот что увидел он: «Старыя хаты, бедныя сяляне, худая жывёла», а на людях «ніводнай крамнай вопраткі…». Однако у собравшихся на встрече с председателем ЦИК был настрой на дела, была вера в собственные силы, было доверие к новой власти, новому строю.

Как писал М. Чарот, все, кто встречал тогда А. Г. Червякова в Ректе, где он долго беседовал с народом о житье-бытье, и в Пропойске, где он фотографировался с пионерами и комсомольцами, были одеты с головы до ног в то, что делали сами в домашних условиях. Ну а об обуви писатель не обмолвился ни словом.

Смею утверждать, что мои земляки встречали высокого гостя босоногими, тем более что это было в разгар лета… В эту пору года крестьяне вообще забывали об обуви. Даже если и были у кого-нибудь из более-менее состоятельных сапоги или ботинки, их прятали подальше и доставали в крайне редких случаях. Скажем, в самые большие праздники, когда шли в церковь, и то дорогую обувку несли на плече. А у входа в храм садились на ступеньки — и обувались. Выходя обратно, на тех же ступеньках снимали обувь.

Вот когда зима вступит в свои права, тут уж ничего не поделаешь: босоногим надо думать о лаптях. В какой-то мере им помогала артель-мастерская «Беларусь», наряду с другой продукцией изготавливавшая более 8 тысяч пар лаптей в год. На их приобретение, впрочем, нужны были деньги — а их наша семья никогда не имела. Поэтому отец сам плел лапти. И плел их если не каждый день, то через день. Обувать-то приходилось семерых!

Сколько себя помню, нас, детей, никогда не ругали дома, только упрашивали поменьше бегать на горку. А как туда не побежишь, если все там… Только у других санки или коньки — у нас же и их никогда не было. Вот и разбивали новенькие лапти в лохмотья за один вечер.

Отцу приходилось день за днем ладить эту немудреную обувку, ломая голову над тем, как сделать ее попрочнее. А мать тем временем пряжу пряла, потом ткала, шила. Опять же, как и отец, на семерых. Купленных ни одежды, ни обуви мы не знали. Не всегда был и хлеб на столе. Выросли в основном на бульбе.

Особенно трудными, по словам отца, были для нашей семьи и других моих земляков несколько лет, пока отошли от страшнейшей засухи и градобития 1924 года — тогда было уничтожено до полутора тысяч десятин посевов. Как сообщалось в официальных документах, «некоторые из селений находятся в безвыходном положении». В их числе оказались и мои родные Васьковичи… Было очень тяжело, но в сердцах оставалась вера в лучшее.

* * *

Васьковичи, Гайшин, Гиженка, Кулыничи, Лапатичи, Ржавка и еще пять деревень стали у нас центрами сельсоветов. Быстрыми темпами развивалась медицина — а с дореволюционного времени и до образования Пропойского района она не сделала вперед ни шагу. Расширялась районная больница, в центрах сельсоветов открывались фельдшерско-акушерские пункты. С 1931 года начала выходить районная газета «Калгасны шлях».

Все это окрыляло тружеников белорусских сел, прибавляло им сил, энтузиазма.

Трудились все, образно говоря, по 28 часов в сутки. С радостью, без нытья, с надеждой на лучшую жизнь. Уж если местная школа подготовит концерт художественной самодеятельности или кино в глубинку заедет, в зрителях недостатка никогда не ощущалось. Причем обходились без какой-либо рекламы, от назойливости которой сегодня буквально стонет народ. Достаточно было школьному учителю сказать детям: «Сегодня у нас концерт. Приходите с родителями» — и всегда самое большое школьное помещение не могло вместить всех желающих.

Откуда брались артисты? В основном были свои, доморощенные. И пели, и плясали. Спектакли ставили, стихи декламировали. Был у нас и самородок один — Николай Половцев. Сам сочинял стихи. И всегда срывал у публики самые большие аплодисменты. В Москву его со своими стихами приглашали. В детстве мы пасли с ним колхозное стадо — так он с коровами всегда стихами разговаривал. И, на удивление, они его слушали. Жаль, погиб Николай в войну…

В школах были кружки художественной самодеятельности. Особенно отличалась в этом деле единственная в районе в 1930-х годах Пропойская средняя школа. При ней с 1919 года, когда она была еще семилеткой, существовал клуб подростков. В нем действовали кружки: литературный, драматический, певческий, сельскохозяйственный, социалистических знаний и профсоюзного движения, объединявшие более 200 человек. Шефствовал над этим инкубатором талантов уездный отдел народного образования. И, естественно, волостное, районное начальство. Тот клуб действительно был своеобразной школой начинающих талантов. Понятно, с ним не могли тягаться кружки, существующие при остальных 47 начальных школах района, но ориентир для них был хороший.

Пропойские кружковцы всегда были желанными гостями и в окрестных селах. Соперничать с ними могло лишь кино, появившееся в наших местах где-то в разгар коллективизации. Совсем еще малым я был, но врезалось в память: вместе с толпой более взрослых ребят бежал за каким-то железным чудовищем (трактором). Потом отстал. Сел на траву и заревел…

Старшая сестра Вера звала домой, а я все никак не шел. Тогда она пообещала сводить меня в кино. И пояснила: «Это когда на белой стене бегают люди».

Потом уже надо мною, повзрослевшим, домашние смеялись, когда я доказывал: да не могут на стене даже поросята бегать!.. Но вскоре убедился: точно, в кино бегают. И не только люди, но и кони, повозки.

Поначалу кино было немым. Но и ему были рады. Посмотришь ленту в своей деревне, потом отправляешься ватагой в соседнюю. Чаще всего — в Поповку. Нас не останавливало даже то, что обратно приходилось бежать уже затемно, а главное — мимо кладбища. Его никак было не минуть. Закрываешь глаза и на ощупь топаешь, пока не почувствуешь свежесть речки… Страху натерпишься, а все равно идешь.

А уж когда стали появляться звуковые кинофильмы — это было чем-то из области фантастики. Первым таким фильмом у нас был «Чапаев». Сколько же он вызвал тогда споров, разговоров!

Кино всегда будоражило души людей. Особенно когда стало звуковым. Многие зрители своим ушам не верили. Идет фильм — все не шелохнутся. А когда меняет киномеханик ленту — гвалт поднимается. И бога, и черта, и кого только не вспомнят… Самым большим разочарованием было, когда собравшиеся в ожидании сеанса вдруг услышат: «Кина не будет — кинщик заболел». Эта фраза мгновенно стала крылатой. Услышать ее можно и сегодня, хотя, думаю, теперь не всем понятно ее происхождение.

Кино служило людям не только средством развлечения — с его помощью многие определяли свою судьбу. Посмотрев фильмы или киножурналы о сталинских стройках, десятки юношей и девушек по комсомольским путевкам уезжали строить БелГРЭС, ДнепроГЭС, Комсомольск-на-Амуре, шахты Донбасса, Кузбасса. Для тех, кто успел окончить семилетку, широко открывались двери техникумов, военных училищ. Подготовительные курсы (да и просто рабочие руки) были нужны везде, в том числе и там, где строек, хотя и менее масштабных, тоже было предостаточно. А что и где строить — решалось на районных съездах Советов.

В начале 1935 года весь наш район облетела будоражащая весть: в Пропойске намечается построить к концу года городскую баню на 30 человек и электростанцию мощностью 16 киловатт, с установкой 500–600 электроточек. Должны были возводиться и другие предприятия, но эти были наиважнейшими.

На производстве кирпича-сырца подрабатывал и мой отец, я ему часто помогал. Таким образом мы добывали какие-то копейки на оплату налогов и домашние нужды, а прежде всего — на школьные учебники, тетради, карандаши. Это были самые главные покупки в семье.

С ними у меня связано одно тяжелейшее детское воспоминание… Не помню точно год, но в то лето отец не мог по состоянию здоровья заниматься кирпичом. Вместо этого растил молодую корову, чтобы осенью продать старую и таким образом поправить экономическое положение семьи.

Настал день, когда мы со слезами проводили отца в Пропойск вместе с коровой, которая поила нас молоком. С волнением ждали его возвращения, надеясь на обещанные книжки, тетрадки и, конечно же, на какие-то сладости. А его все не было… Где-то за полночь какие-то мужики втащили отца в хату мертвецки пьяного, без шапки, без рукавиц, ничего не соображающего. Таким я видел его только раз в жизни. Хата потонула в рыданиях матери и старшей сестренки.

Что же случилось тогда с моим отцом Сафроном Ивановичем Ерошенко — трудягой и честнейшим человеком во всей округе, к тому же еще и чрезмерно доверчивым?

Охмурили его подвернувшиеся на рынке проходимцы. Помогли «выгодно» продать корову. На радостях отец отправился в «Книгарню» (книжный магазин) за покупками. Рассматривая книжки, положил рукавицу с деньгами на прилавок… Ее тут же и след простыл. Рядом снова оказались «добрые» люди. Настолько «добрые», что напоили, домой привезли и даже в хату втащили, тут же растворившись в темноте…

По опыту знаю: случается что-то подобное и в состоятельных семьях — следуют разборки, взаимные упреки. У нас же тогда все обошлось только ночными слезами, без каких бы то ни было упреков и самоистязаний. Взрослые, да и мы, дети, стоически вынесли тот удар судьбы.

Правда, колхоз или сельсовет, помнится, помог тогда немного с налогами рассчитаться. Это укрепило в душах у родителей какое-то особое отношение к колхозу и вообще к советской власти — настолько, что они готовы были идти за нее в огонь и воду. И шли!.. Мать моя, Мария Павловна, на будущий год даже на слет ударников коммунистического труда попала. Кажется, на областной — это был ее первый выезд за пределы Пропойска. Вернулась с подарками. Сколько же радости было для всех, сколько новых впечатлений!..

Ушли в прошлое годы тяжелейшей и упорнейшей борьбы за сплошную коллективизацию — на этом пути было немало наломано дров, искалечено судеб… Правда, в нашем Васьковичском сельсовете она была не столь длительной и не столь жестокой, как в других местах, хотя и не обошлось без поджогов, расправ с активистами, иных различных вылазок «кулацкого элемента». А во многих хозяйствах всего этого негатива было значительно больше — с обеих сторон.

Было, впрочем, немало деревень, где коллективизация проходила красиво, как праздник. Так, к примеру, произошло в Гайшине. Здесь никто никого не агитировал, никому не угрожал. Собрались трое мужиков, трое Васильковых — Даниил, Никифор, Федот и создали товарищество по совместной обработке земли. Назвали его «Искра». Из искры вспыхнуло пламя — к тройке активистов охотно присоединились Николай Евстафьев, братья Михаил и Федот Прокопенко. За этими потянулись еще 10 хозяйств, а на следующий год колхозниками стали почти все гайшинцы. Так появился колхоз «Ленинец», который жил и процветал, пока его не накрыла черная туча Чернобыля…

К середине 1934 года в нашем районе коллективизацией было охвачено уже более половины хозяйств. В помощь колхозам и совхозам создавались МТС (машинно-тракторные станции). В Пропойском районе их было две. Первая — Пропойская, она заработала уже весной 1935 года. Поначалу имела в своем парке 24 трактора и два грузовика. Потом ее техническая оснащенность удвоилась и утроилась — равно как и в Железинской МТС, появившейся чуть позже. Были на балансе этих организацияй и зерноуборочные комбайны, различная другая техника.

За свою работу МТС брали 20 процентов от выращенного урожая, что считалось выгодным для обеих сторон.

В конце ноября 1935 года состоялся пробный пуск местной электростанции, причем мощностью вдвое большей проектной — 35 киловатт. В сотнях домов жителей Пропойска и других населенных пунктов заговорило радио. Вместе с электричеством в дома тружеников села пришел и достаток, особенно там, где колхозы смогли быстрее встать на ноги, где были более толковые руководители.

В то же время встречались и такие хозяйства, которые могли служить разве что карикатурой на колхозную жизнь. Именно там начинал рождаться и культивироваться тот негатив, которым впоследствии станут чернить новый строй, новую власть… Так, в деревне Теляши учитель местной школы Журавков сочинил и распространял среди населения стишок: «Дзве гармоні, адзін бубен, у калгасе жыць не будзем. Усю бульбу папячом i з калгаса уцячом». А в деревне Улуки дочь бывшего торговца Шурхина призывала всех «не подчиняться мужицкой власти и не выполнять ее решения».

В деревнях Гиженского сельсовета неожиданно стали появляться антисоветские листовки. А через какое-то время в местном лесу были найдены в тайнике и матрицы, с помощью которых те печатались.

Кому-то уж очень не нравилось, что в Стране Советов успешно вынянчивается грядущее.

Тут на горизонте замаячил 1937 год…

Полковник в отставке Павел Ерошенко, лауреат премии Союза журналистов СССР