«Мы грядущее вынянчим!»

Верю я — мы грядущее вынянчим

На своем трудовом горбу…

Хотя эти строки и принадлежат одному человеку — рабочему поэту В. Д. Александровскому (1897–1934), но под ними поставили бы свои подписи почти все его современники, в том числе и мои земляки. Если бы… умели сделать это. Но они не умели. Абсолютное большинство.

60 крестиков вместо подписей

В 1914/1915 учебном году в Белоруссии обучалась всего 1/5 детей школьного возраста. А это значит, что только 20 процентов могли скрепить собственноручной подписью обязательство «вынянчить грядущее». Остальные поставили бы традиционный крестик.

Стоп! Задний ход. Да, учился действительно каждый пятый ребенок. Это подтверждает и официальная статистика. Но что это был за контингент? В основном дети дворян, помещиков, чиновников, священников. Понятно, мало кто из них стал бы заботиться о таком грядущем, о каком думал поэт Александровский. Их устраивало настоящее. И в пролетарские няни они никак не годились.

Безусловно, некие доли процента учащихся составляли и выходцы из трудового народа. Но они получали только начальное образование. И то — один-два класса, да и те чаще всего неполные. С таким образованием они могли «нянчить» разве что телят да поросят. И «нянчили». Советам же были нужны «няни» хорошо подготовленные, знающие то дело, которое начинали большевики.

Потому-то и встала во весь рост задача добиться поголовной грамотности. Это от почти поголовной неграмотности. Для сомневающихся в правдивости сказанного привожу три факта из жизни пропойчан.

Факт 1-й. В 1908 году в деревне Лесная воздвигли памятник героям битвы со шведами. И оказалось, что никто из сельчан не смог прочитать написанное на гранитной плите. А там было всего несколько слов: «В память сражения при Лесной Матери полтавской победы 29.IX.1908».

Факт 2-й. В канун Первой мировой войны мои односельчане вздумали коллективно обратиться к уездным властям. Письмо им написал волостной писарь. А подписаться под ним смог только сельский староста Прокоп Самуилов, остальные поставили крестики. 60 крестиков!

Факт 3-й. Два крупных, хотя и не очень, помещика, вторично обращаясь в уездный земотдел, покорнейше просят не отказать в рассмотрении их ходатайства и подписываются так: «Лука Артемов Мельянцев, а за него неграмотного по его личной просьбе и сам за себя разписался Петр Матишев. М. Пропойск, Мог. губ., 26 октября 1913 г. ».

Вот примерно с каких исходных позиций советская власть начала проводить в жизнь ленинский декрет о ликвидации неграмотности, подписанный 26.12.1919. О том, как это осуществлялось, — наш дальнейший разговор. Однако для начала попробуем представить обстановку того времени: в разгаре Гражданская война, на всех фронтах идут ожесточеннейшие сражения. Подальше от передовой — повсеместно сотни, тысячи искалеченных и изувеченных в боях мужчин самого работоспособного возраста. На вокзалах, в городах — толпы беспризорников. В стране холод и голод.

А он, «кремлевский мечтатель», о чем думает?! О ликвидации неграмотности. «Смех, да и только», — иронизировали тогда некоторые радетели и домашние, и забугорные. Во-первых, В. И. Ленин, большевистская партия думали «и о ликвидации безграмотности». А это уже совсем иное значение фразы с этим самым «и». Во-вторых — только кургузые умы не видели в этом наиважнейшей задачи, вставшей перед советской властью с самого начала ее зарождения.

А вот те, на кого рассчитывалась кампания ликбеза (так она была названа народом, под таким названием и вошла в нашу историю), сразу же увидели в этом залог будущих побед и достижений. Ибо без знаний, без науки нельзя было ни строить новое, ни грамотно закончить войну, даже ломать старое и то в какой-то мере надо было с умом, с определенными знаниями.

Потому-то народ и подхватил повсеместно эту идею вождя. Уже в 1920 году кампания, ничуть не похожая на кампанейщину, охватила Баханскую, Бычанскую, Долгомохскую, Пропойскую волости. Здесь и в других местах Быховщины, как и по всей стране, открывались новые школы, новые классы… Все это считалось делом государственной важности.

Ликбезом жили и центральные, и местные партийные и советские органы. Но не в ущерб другим делам.

Днем пахали, сеяли, вечером учились

Первая школа ликбеза в наших местах появилась 1 июня 1920 года в деревне Березовка Пропойской волости. Девять дней спустя сели за школьные парты мамы и бабушки в деревне Бычь Бычанской волости. 15 июня открылись две такие школы в Пропойске, 27 июня сразу три — в Баханской волости. К концу июня их было уже 27. Примерно такая же картина наблюдалась и в июле. За два месяца образовательный бум охватил весь уезд.

Занятия в школах, как в дневных, так и в вечерних, проводились исключительно на русском языке. Это же было и во всех других уездах и волостях, оказавшихся в 1919 году в силу военных обстоятельств в составе Российской Федерации. Только после возвращения этих районов (в марте 1924 года) под крыло родной Белоруссии осуществлялся переход на белорусский язык. А через два года к БССР были присоединены и территории РСФСР с преимущественно белорусским населением.

К концу июля школы ликбеза действовали повсеместно. В небольших населенных пунктах, как правило, одна. В более крупных деревнях и местечках — две, а то и три, как в Пропойске. К сожалению, приспособленных помещений для учебы было мало. Поэтому занятия проводились в церковных сторожках, в крестьянских избах. Главное — школы старались приблизить к ученикам, к месту их работы. Ведь на занятия зачастую шли прямо с поля, с косой и серпом. В качестве учителей выступали те, кто сам умел читать и писать. Прежде всего это работники школ, где они были, коммунисты и комсомольцы, красноармейцы и их командиры. И делали это на совесть, самозабвенно. И без всякой платы.

Наполняемость учебных классов была небольшой — от трех учеников (в той, которая открылась первой) до 31 в деревне Куликовка (4 мужчины и 27 женщин). В целом же училось немало. Вот, к примеру, как выглядело общее количество учащихся в 16 школах ликбеза Быховского уезда, взятых на выбор по принципу — на какой глаз остановился: мужчин — 4, женщин — 148. А среди 195 учащихся Безуевичской, Добродубской, Перегонской, Прудковской и Тереховской школ вообще не было ни одного мужчины.

Для полноты картины могу добавить, что в 1921 году на Пропойщине действовали 39 школ ликбеза. И это тогда, когда страна со всех сторон еще оставалась в объятиях военного пожара.

А мне помнятся совсем иные рассказы моей тещи Ольги Игнатьевны Казаковой, родившейся и прожившей большую часть своей жизни в деревне Усушек Долгомохской волости. Так вот, у них тоже появился этот самый ликбез. Она часто вспоминала, особенно в последние годы, как вместе с матерью постигали грамоту. И учитель обращался к ним не иначе как «Ну, Латышевы, давайте читать. Ну, Латышевы, давайте писать». И они с превеликой радостью читали, писали.

Понятно, учились тогда и другие усушские женщины, девушки. Всем им хотелось быть хоть чуточку похожими на односельчанина Петра Казакова. Он тоже занимался хлебопашеством. Но был грамотным. И вдруг собрали всех в волость, чтобы выбрать его куда-то. И стали его потом величать не просто Петраком, как бывало, а Петром Агеевичем. А еще о нем говорили: «Наш думец». Это в 30 годков-то! Вот что значит грамота (П. А. Казаков действительно в феврале 1907 года был избран депутатом Государственной думы от Могилевской губернии. — Авт.).

Что же касается слез над букварями, то они были. Некоторые не просто плакали втихую, в кулак, а навзрыд рыдали над книжкой, когда с ее помощью, с подсказкой учителя писали первое в жизни письмо на фронт сыну, брату, мужу. А еще больше, читая изумленные ответы на свои послания типа: «Ну ты же, Марусенька, и молодчина у меня…».

Пройдет еще два-три года, и почти половина взрослых моих земляков постигнет азы грамоты. А все детишки с семи-восьми лет станут называться школьниками. И не только на Пропойщине. А по всей стране. Это послужит основой для введения в 1926 году обязательного всеобщего начального (4 класса) образования. А перед теми, кто его уже имел, открывались самые широкие возможности для получения среднего и высшего образования, в том числе и через сеть рабфаков (рабочих факультетов).

Но куда бы потом ни шли ликбезовцы, они с благодарностью вспоминали тех, кто открыл им дорогу к знаниям, — А. Будаеву, А. Максимову, М. Никонову, А. Сафроненко и многих других. А имя бывшего организатора Людковской школы ликбеза Василия Емельяновича Марченко станет известным далеко за пределами района. С него началась целая династия советских педагогов.

Добрую память оставила о себе в родных краях и Дарья Александровна Красовская. Холод, голод и неустроенность городской жизни времен Гражданской войны вынудили ее вернуться из северной столицы в деревню Бычь. Здесь во всей красе проявились организаторские способности молодой девушки, умноженные педагогическим талантом. Создав на пустом месте школу ликбеза в родной деревне, она немало сделала, чтобы за месяц-полтора появились такие школы в соседних Тереховке, Черняховке, Перегоне, Славнее, Хлевно. А к концу 1920 года Бычанская волость лидировала и по количеству школ ликбеза, и по числу обучающихся в них.

А сама Бычанская школа стала образцом для других и вскоре получила статус школы II ступени — прообраз семилетки. К 1939 году стала средней. Из стен этой школы вышло немало талантливых специалистов, достойных граждан своей страны. Например, доктор медицинских наук Григорий Минович Цыганков, доктор физико-математических наук Владимир Иванович Мироненко, доктор сельскохозяйственных наук Александр Гаврилович Нестеренко, Герой Советского Союза доктор исторических наук Александр Андреевич Филимонов, генерал-майор артиллерии Федор Алексеевич Кандидатов… А еще десятки знатных хлеборобов, строителей. Всех их — не перечесть.

Бычанская школа ликбеза была не единственной из переросших в начальные, семилетние и средние школы, в связи с чем понадобилось немало квалифицированных педагогов. Их готовили Витебский, Минский и Могилевский учительские институты, дававшие незаконченное высшее образование. Со временем сеть таких учебных заведений значительно расширилась. А флагманом образования в БССР стал основанный в 1921 году Белорусский государственный университет имени В. И. Ленина во главе с известным ученым В. И. Пичетой.

Правда, для пропойчан этот вуз в ту пору был чем-то заоблачным и далеким, вроде как нынешний Звездный городок в Москве для россиян из сибирской глубинки. За свои 15 довоенных лет, прожитых в родной деревне, я не помню, чтобы в наших краях появился кто-либо с университетским значком или кто-то из моих старших односельчан поехал в Минск учиться. Выпускники Пропойской средней школы обычно шли в педагогические институты. А из семилеток — в Могилевские медицинское и педагогическое училища.

В первое из них на фельдшерское отделение пытался поступить и я в 1939 году. Но приемная комиссия почему-то хотела сделать из меня акушера. Узнав об этом, я убежал домой, даже оставив училищу на память свои документы. А вот старшая сестра Вера в том же году поступила в педучилище и окончила первый курс. Но введение в 1940 году платы за обучение в средних и высших учебных заведениях поставили крест на ее мечте стать квалифицированной «няней» грядущего.

Но и без сестренки и других таких, как она, в стране с каждым годом становилось все больше и больше кадров, способных «нянчить и лелеять» грядущее. За неполных 20 лет Беларусь, особенно ее крестьянская часть, прошла путь, равный векам. Поверьте не мне, а цифрам: в 1860 году на 10 тысяч белорусских крестьян приходилось 19 грамотных. А в 1940 году на такое же количество, наверное, было 19 неграмотных. К сожалению, в их числе была и моя мать Мария Павловна. Насколько мне известно, отныне во всех колхозных документах редко кто ставит крестик вместо подписи.

Полковник в отставке Павел Ерошенко, лауреат премии Союза журналистов СССР