Вдохновляло все — далекое и близкое

Первые годы великого перелома позади. Гудят рельсы Турксиба. Сельмаш и Тракторострой вступили в ряды социалистической индустрии. Закончили большевистский сев. Совхозы и колхозы перевыполнили план. Деревня повернула на широкую дорогу социалистического строительства…

«Правда». 1930 год, 26 июня

Подобные сообщения в ту пору не сходили со страниц газет, и каждое из них будоражило, вдохновляло. И неважно, что сам — в силу малолетства — еще не совсем представляешь, как «гудят рельсы Турксиба, как «Днепрогэс крутит турбины». Это понимали они, взрослые. И радовались как дети. Их радость передавалась и нам. А пройдет еще несколько лет, и мы тоже начнем понимать: что значили для страны и Кузбасс, и Магнитогорский металлургический комбинат имени В. И. Ленина, и сотни других строек сталинских пятилеток.

Несколько огорчало то, что все это возводилось где-то за тридевять земель, а не в родной деревне или хотя бы в райцентре, чтобы все это можно было увидеть собственными глазами. Конечно же, кое-что строилось и поближе.

Так, уговаривая моих родителей вступить в колхоз, сосед Нефед Беляев обещал им прямо-таки райскую жизнь: дескать, летом землю вспашет и засеет трактор. «А зимой, — выкладывал он последний козырь, — не надо будет сидеть тебе, Павловна, за кроснами (дедовский ткацкий станок, на котором изготавливались льняные холсты для одежды. — Авт.). Все в магазине будет готовое: в Могилеве заработали швейная фабрика и завод искусственного волокна. Только гроши надо готовить. Еще, брат сказывал, там же начали и чугунные трубы лить».

В трубах — хоть в чугунных, хоть в медных — деревня особой нужды тогда не испытывала. А вот когда в 1933 году заработал Кричевский цементный завод, так мужики за несколько горстей этой серой пыли-муки готовы были отдать последние копейки. И отдавали. К сожалению, в колхозах это чудо промышленности, воспетое потом Якубом Коласом, появлялось очень редко, равно как и обещанные соседом заводское волокно и изделия из него.

Помнится, как-то в наш деревенский магазин завезли пару рулонов ткани. Так туда сбежалась вся округа. Что тут было! Шум, давка, драки — каждому хотелось приобрести хоть чуточку из тех рулонов. Но досталось не всем.

С пустыми руками, вернее, неся в руках изодранную в клочья свою домотканую рубаху, возвращался из магазина и мой отец. А ему так хотелось порадовать обновкой старшую дочь — Веру, которой, по всему чувствовалось, уже было стеснительно ходить в школу в убогом одеянии. Не получилось!

Слишком слабым было у Сафрона Ивановича здоровье, чтобы пробиться к прилавку через толпу дюжих мужиков, хотя для иного этот кусок и не представлял особой ценности. Ведь если материи (так звали сельчане купленную ткань) не было у нас, то это вовсе не означало, что ее вообще нигде не было. Была! Просто пока еще не везде в достаточном количестве. Это деревенский люд хорошо понимал, хотя и смотрел с некоторой завистью на горожан. Они не пряли и не ткали кустарным способом, как деревенские, но одевались относительно прилично. Вспомните старые фильмы. Ну хотя бы ленту «Свинарка и пастух».

Не секрет, очень многие горожане имели родственников на селе. И по-родственному делились с ними одеждой, обувью. А те слали им сало, другие продукты питания. Смычка города и деревни, за которую так ратовали большевики, укреплялась изо дня в день.

Сложнее было сельчанам, у которых не было никого в городе. А в 1933 году подвернулся для некоторых непредвиденный случай малость прибарахлиться: из Украины хлынул поток людей, спасающихся от голода. Они за кусок хлеба отдавали все, что имели. И многие брали. Но к этим «многим» не относились мои родители. Они делились последним с горемычными. Но просто так, из сострадания к людям, за спасибо, уповая на то, что за добро добром воздастся.

И, надо сказать, это случается. В данном случае — воздалось. Не знаю, что тут большую роль сыграло — история с отцовской рубахой или трудолюбие матери. Скорее всего, и то, и другое. Вдруг моя мать, нигде дальше Пропойска доселе не бывавшая, попала на областной слет колхозников-ударников. Вернулась домой, словно заново родившись. Счастливая и с подарками. Самыми ценными из которых, по признанию всей семьи и соседей, был отрез красивой ткани и скромненький синий платочек.

Платочек мама взяла себе, а из ткани пошили платье сестре. Перепало кое-что из этого и мне.

И вылетели штаны в трубу

Родители мои не были слишком набожными. Но к причастию иногда ходили. Если не вместе, то порознь, подменяя друг друга на колхозной ферме, почти полностью отданной им на откуп.

Направляясь за восемь километров в райцентр, где оставалась, кажется, единственная в районе действующая церковь, построенная еще князем Голицыным, мать часто брала с собой и меня. Наш путь проходил мимо сельской школы. Она стояла посреди села на взгорке под красной металлической крышей. Это здание было самое красивое в деревне. В учебное время оно наполнялось звонкими детскими голосами, иногда — и звуками колокольчика. Меня они более завораживали, чем звон церковных колоколов. Туда меня тянуло сильнее, чем в церковь. Но я, во-первых, еще не достиг школьного возраста; во-вторых… И это было, пожалуй, главное — у меня не было штанов. Да-да. Не улыбайся, читатель. В то время их не было почти у всех моих сверстников. Обычно мы бегали в одной длинной, ниже колен, рубахе. Снимешь ее — и ты гол как сокол.

Так вот, возраст уже подходил. А штаны мать обещала пошить к осени. И, родимая, свое слово сдержала. В конце августа я щеголял в новехоньких полотняных штанах, выкрашенных в грязно-бурый цвет. А младшему брату Ивану было завидно. Вот он однажды мне и заявил, что, когда я лягу спать, он возьмет штаны и не отдаст мне. Признаюсь: любые братовы угрозы действовали на меня очень сильно. А эта напугала особенно.

Решил брата перехитрить: сняв поздно вечером штаны, скрутил — и в дымоход, да постарался повыше засунуть, чтобы их не обнаружили, когда будут открывать вьюшку. И улегся спать тут же, на печке…

Разбудил меня встревоженный голос матери:

— Верочка, ты, наверное, вьюшку не открыла: весь дым на хату пошел…

— Да нет, открывала… Сейчас еще раз гляну…

Я подскочил как ужаленный. И стараясь опередить сестру, правой рукой по локоть — в трубу. Вместе с обожженной кожей вытащил дотлевающие лохмотья от моей обновы. Понятно, заревел не столько от боли, сколько от сознания невосполнимой потери.

Словом, вылетели мои штаны в трубу, а вместе с ними — и мечты о школе.

И все же заветную учебу в ту осень я начал. Не знаю, как моя бедолажная мать выкрутилась: в долг взяла у кого-то кусок полотна или сэкономила каким-то чудом. А возможно, выручила жившая по соседству еврейская семья, как это было уже не раз. Правда, после этого отец обычно долго плевался и ворчал: лучше бы… лучше бы… А что было бы лучше — этого я не представлял, да и он, вероятно, тоже.

Как бы то ни было, а штаны у меня снова появились. Правда, коротковатые. Но потом, к зиме, мать их надточила недогоревшими лохмотьями от прежних. А что ей было делать? Ведь пришлось и отцу соображать рубаху. И сообразила, хотя и очень кургузую. А мне в моих, как сказали бы сейчас, шортах даже интереснее было бегать в школу.

И вот стою перед высоким статным человеком, снизу вверх заглядывая ему в глаза. Кажется, я знаю о нем все: и то, что он может покрутить за ухо, пустить в ход линейку или, как приговор, произнести: «Марш домой за бацькам». Он четыре года учил сестру. Зовут его Петр Степанович Каплинский. Родом из соседней деревни Поповки. И считается первым учителем из своих.

Школьное помещение разделено узким коридором на две части. В каждой из них размещаются по два класса. Мне определили место в левой части. Здесь занимаются 1-й и 3-й классы. В правой — 2-й и 4-й. В каждом — по 20–25 учеников. Со всеми занимается один учитель — Петр Степанович.

Как он это делал, сейчас припоминается с трудом. Но справлялся со всеми, чередуя устные и письменные задания, проверку тетрадей и применение воспитательных мер. При этом время рассчитывал по секундам. И часы у него были свои, карманные на металлической цепочке. Если он вынул их, значит, сейчас пойдет во вторую половину или раздастся звонок на перемену, что происходило всегда секунда в секунду.

Школьное обучение сочетал с трудовым. Это, кажется, под его руководством ученики осенью 1935 года в Поповке на косогоре вдоль шоссе соорудили галерею фамилий пяти Маршалов Советского Союза, удостоенных этого воинского звания, только что введенного в СССР. Давно это было. Но всякий раз, когда оказываюсь в тех местах, в памяти возникают выложенные аршинными белыми буквами и видные издалека: Буденный, Ворошилов, Блюхер, Егоров, Тухачевский. Просуществовала эта галерея года два. Но запомнилась на всю жизнь. И, думается, не только мне.

А я молчал как рыба

В школу и из школы мы, ребятишки, пробегали мимо деревенского магазина, того самого, в котором отцу изорвали рубаху. Иногда заглядывали в него. Денег, конечно, у меня, да и у других, никогда не было. А тянуло хотя бы глянуть на иногда появляющиеся там лакомства, в которых, не секрет, дети ощущают потребность не меньше, чем в материнской ласке.

Это сегодня чуть не каждый малыш, сидя в детской коляске, настойчиво требует шоколадные батончики. Тогда же деревенской детворе не были известны никакие там «Сникерсы» или «Марсы». Обыкновенные конфеты-подушечки, и те были заоблачной мечтой. Вот в магазине иногда и удавалось их отведать.

Нет, не сами конфеты, а то, что оставалось, если они попадали под сапог магазинщика Антона Продолякина. Не часто, но иногда случалось такое. Бывало, при взвешивании покупателю одна-две подушечки, обычно поступавшие в торговую сеть без какой бы то ни было обертки или упаковки, падали на пол. Антон поднимет их и отдаст подвернувшемуся малышу. Но это тогда, когда присутствуют какие-нибудь высокопоставленные покупатели. В ином же случае конфета просто откидывалась в сторону. Мы же, видевшие это, знали: она непременно окажется там, где лежала раньше.

А вот раздавленная отдавалась детям со словами: «Выкиньте воробьям», хотя и Антон, и другие взрослые хорошо знали, что будет дальше: «воробьи» стайкой выскочат на улицу и по-честному поделят добычу.

А однажды в мои руки попала целехонькая подушечка. И вот при каких обстоятельствах.

Мы жили недалеко от магазина. И частенько к нам заходили мужики с бутылкой водки, чтобы попросить стакан и что-нибудь на закуску. За это они обычно наливали немного и моему отцу.

В тот вечер мы все пошли на колхозное собрание. Когда я узнал, что «кина не будет», вернулся домой учить уроки. Не успел закрыть за собой дверь, как следом в хату зашли трое с бутылкой.

Стакан и луковицу я им дал, а хлеба, сказал, что нет.

— Обманываешь, малец, — пристыдили меня. — Вон на полке что лежит? А еще, видно, пионер. Другой раз ты так не сделаешь, правда? На тебе конфетку. Выбирай, какую хочешь.

Естественно, рука потянулась за самой лучшей. И дядьки сразу же ушли, вместе с отданной им полбуханкой хлеба. Настоящего! Обычно семья перебивалась каким-нибудь мякинным суррогатом, который даже внешне не походил на хлеб. «Что мы будем есть?» — со страхом подумал я. И, чтобы не оставаться наедине с невеселыми мыслями, снова пошел на улицу. Побродил с полчаса туда-сюда, потом решил послушать, кто и о чем выступает на собрании.

Только протиснулся в толпу, как услышал голос отца:

— Вот мы тут о стопудовом урожае ведем речь, а у меня в это время дома последний кусок хлеба украли.

На отца зашикали из президиума…

Не знаю, что было дальше. Только помню, как отец говорил утром милиционеру:

— У меня закончилось курево, вот я и пошел за самосадом. А лежит он у меня на той же полке, что и хлеб. Табак остался на месте, а хлеб кто-то украл. Вот об этом я и сказал на собрании.

Мне б набраться смелости да и рассказать, как все случилось. Но я молчал как рыба, чем и навредил отцу. Дело дошло до суда. Впаяли ему тогда два года принудительных работ с удержанием 25% из заработка. Но это, наверное, не столько за выступление на собрании, сколько за то, что когда-то топил баню «врагу народа» А. Ф. Вазилло, о чем на процессе говорилось больше, чем об украденном хлебе.

Разное пришлось слышать в деревне об относительно мягком приговоре суда, который действительно был таковым. Ведь проштрафившийся и так без всякого принуждения вкалывал в колхозе по-черному. Что же касается заработка, то он в те годы был настолько мизерным, что можно было удерживать хоть все 100%. Жила семья в основном с приусадебного участка размером в 0,5 га.

Не везло нам с колхозом. То кто-то посевы потравит, то общественное гумно с хлебом сгорит, то еще какая-нибудь напасть случится. У других же, смотришь, одна радость. Вот колхоз «Кринички». Вроде бы и рядом, но дела там шли совсем по-иному. Люди не могли нарадоваться жизни, достатку. Правда, председатель у них был толковый, из местных — К. Е. Кураленко, в прошлом командир красногвардейского отряда по борьбе с бандитизмом. Вредительства там никакого не было. Да и специализировалось хозяйство в основном на выращивании льна. Лен из «Криничек» даже экспонировался в 1939–1940 годах на Всесоюзной выставке достижений народного хозяйства.

На такие колхозы, как «Криничка», «Ленинец», «Максима Горького», в которых дела шли по восходящей, равнялись, у них учились отстающие. И их год от года становилось все меньше. Это радовало всех, как и все остальное, далекое и близкое, прибавляло энтузиазма.

В совхозах же вообще изначально все шло по-иному. Там и трудились люди более организованно, и получали за свой труд достойную оплату реальными деньгами, а не палочками-трудоднями.

* * *

Однако, как бы то ни было, со временем жизнь хорошела. Повсеместно «гудели» свои Турксибы. Больше появлялось товаров, хороших и разных, даже в наших сельских магазинах, в том числе и лакомств. Товары поставляли растущие как грибы после дождя предприятия, в том числе Могилевская и Бобруйская швейные, Мозырская трикотажная фабрики, Минская бисквитная и Бобруйская кондитерские фабрики, Гомельский кондитерский комбинат «Спартак» имени 10-летия Октября и многие другие.

На фоне того положительного, что делалось в стране, как-то забывалось и о своей босоногости, и об обтрепанных штанах. Ибо знали, верили: все это скоро уйдет в прошлое. Зато сколько было радости, когда наши летчики В. П. Чкалов, Г. Ф. Байдуков и А. В. Беляков совершили беспосадочный перелет через Северный полюс в Америку. А трудовые подвиги шахтера-забойщика А. Г. Стаханова и его последователей во всех других отраслях народного хозяйства! Без рекордов не обходилось и дня.

«Наш паровоз вперед летел». Празднование 20-летия Великого Октября проходило под знаком подготовки к первым в стране выборам в Верховный Совет СССР. Они состоялись 12 декабря 1937 года. Мои земляки единодушно голосовали тогда за прославленного конюха колхоза «Октябрь» Н. Е. Батовкина, за новую счастливую жизнь.

А в том, что она будет такой, уже не сомневались даже самые отъявленные скептики. Вот лишь еще один штрих в подтверждение сказанному. В 1938 году единственный в БССР университет — БГУ имени В. И. Ленина — возглавил сын в прошлом безземельного и неграмотного крестьянина из деревни Гайшин Парфен Петрович Савицкий. И руководил им наш земляк девять лет. Скажите, пожалуйста, могло такое случиться в царские времена? Конечно же, нет!

Выборы для всех стали настоящим праздником, свидетельством того, что мы достигнем намеченного. Только надо выиграть время. Однако история нам его не дала. Пошли Хасан, Халхин-Гол, война с Финляндией. А потом грянула и Великая Отечественная…

Павел Ерошенко, лауреат премии Союза журналистов СССР