Через все круги адовы

Как-то довелось мне присутствовать в 53-й столичной средней школе на торжествах, посвященных юбилею ветеранской организации. Чудесный концерт подготовили ребятишки своим гостям. Очень мне понравился номер, в котором группа девочек, одетых в военную форму, убеждала ветеранов:

— Наша армия смелее всех, наша армия сильнее всех…

В тот момент вспомнились далекие предвоенные дни, когда мы, деревенская «комса» (так звали нас, комсомольцев) вот в таком же возрасте, только более скромно одетые, если не сказать совсем раздетые, во все горло орали:

— Красная Армия всех сильней…

И еще:

— Чужой земли мы не хотим и пяди,

Но и своей вершка не отдадим…

Орали, не подозревая, что на западной границе сосредоточены сотни немецких дивизий, ждущих приказа, чтобы ринуться на Страну Советов. И он последовал. На рассвете 22 июня 1941-го.

Рубашки из пороховых мешочков

Сдержать мощный натиск гитлеровских полчищ, уже «подмявших» под себя почти всю Европу, не смогли ни части Красной Армии, ни спешно создаваемые на местах отряды самообороны. Костяком такого отряда у нас в деревне стали мальчишки-добровольцы, еще не подлежавшие призыву, и несколько мужиков-белобилетников.

Понятно, когда появились в окрестностях танки с черными крестами, никто не осмелился идти на них с вилами и кольями. Мы разбежались. А через 23 дня после начала войны фашисты захватили Пропойск. Правда, наши части тут же отбили его, но ненадолго. В течение трех последующих суток местечко еще не раз переходило из рук в руки. Казалось: наконец-то остановят супостата. Не получилось. Танковые дивизии Гудериана неистово рвались к Москве. Еще бы! От Пропойска до нее им оставалось пройти меньше, чем прошли от Бреста.

Но вот сама война откатилась на восток. А вчерашнее поле боя оказалось в руках местной детворы. И чего только здесь не осталось после жарких схваток! Подбитые и сгоревшие танки и автомобили, покореженные орудия и пулеметы, брошенные мины и винтовки, окопы и воронки от бомб и снарядов. И трупы, трупы… Наших бойцов и командиров. Своих немцы хоронили в местных селах, увенчивая земляные холмики именными березовыми крестами и солдатскими касками. Не оставляли они и своей техники, оружия.

Валялось же в основном советское. Взрослые кинулись спасать урожай, что можно было еще спасти, а детвора хозяйничала на местах былых сражений. Винтовки, пулеметы сбрасывались в речки и пруды. Потом все это будет доставаться и найдет широкий спрос. А пока мы ни о чем не думали. Советовали так делать старшие — мы и старались. А вот пистолеты, наганы, мелкие мины тащили домой. Бензин, оставшийся в несгоревших танках и автомобилях, шел на хозяйственные нужды. Чаще всего на заправку коптилок, сделанных из малокалиберных снарядов.

Вот только поначалу мы не могли ни к чему приспособить крупнокалиберные снаряды зениток. Их осталась целая батарея на высотке, примыкающей к середине моих родных Васьковичей. До войны здесь стояла ветряная мельница, на крыльях которой мы, пацаны, частенько забавлялись. Сейчас же рядом с ветряком были оборудованы огневые позиции наших зенитчиков. Возле каждого из четырех орудий в отрытых ровиках лежали, как поросята, снаряды, да такие, что одному было не поднять.

Военные события развивались стремительно, и зенитчики, оказавшиеся во вражеском кольце, не смогли израсходовать свой боекомплект. И если сами зенитчики, оставшиеся в живых, вырвались из западни (погибших несколько человек мы потом кое-как захоронили), то их орудия и снаряды остались на высотке. Вот мы с младшим братом Иваном и катались поначалу на орудийных лафетах, как на каруселях, сожалея, что они без затворов. Будь они целехонькими, кто знает, могло дойти и до стрельбы.

Но воины знали, что делали, выводя из строя свои орудия. Снаряды же остались нетронутыми. Правда, недолго. Детвора на то и детвора, чтобы проникать в суть загадочного. Не помню, кто высказал эту мысль, но через пару дней мы уже знали: огромная снарядная гильза снизу доверху заполнена порохом, засыпанным в специальные мешочки из ткани. И если достать штук шесть-семь этих мешочков, то из них можно сшить новенькую рубашку, которых у нас с братом еще не было.

Да вот незадача: снаряды для нас были тяжеловаты. Но на подмогу не позовешь: приказ фашистских властей под страхом смерти больше двух не собираться действовал устрашающе. Да и мешочками не хотелось пока делиться с другими. А вопрос, как их достать, занимал нас недолго. Вскоре, как заправские оружейники, мы запросто разоряли боеприпасы.

Делалось это так. На землю укладывался один из снарядов так, чтобы он не качался из стороны в сторону. Второй снаряд мы с братом поднимали как можно выше и с размаху бросали на первый. Если удар получался удачным — болванка (та часть снаряда, которая призвана поражать цель) вываливалась из гильзы. Если не выходило с первого раза — бросали второй раз, третий… И вот вожделенный мешочек в руках. Порох не нужен. Он идет в костер, который разводился здесь же. А мешочек — за пазуху. Набрав нужное количество, мчались домой. Поохав и пожурив нас за «бездумство», мать сшила нам рубашки.

Об этих рубашках я вспоминаю каждый раз, встречая нынешних модников и модниц. Не от нас ли пошла мода расписывать словами и фразами одежду? Дело в том, что те снарядные мешочки, превратившиеся в наши рубашки, были проштампованы несмываемой тушью, а штампы содержали подробную информацию о боеприпасах: кто, когда, где их изготовил.

Видели же нас в наших обновках вражеские солдаты, представлявшие всю Европу. Возможно, кто-нибудь из них спустя годы вспомнил белорусских мальчишек в диковинных одеждах и придал идее второе дыхание.

Конечно же, этот промысел был архиопасным. Многим из сельчан он стоил увечий, а то и самой жизни. Одного из них вы видите на снимке рядом с офицером-гвардейцем. Это Анатолий Федорович Мишуров, ставший потом мужем моей старшей сестры Веры.

Толик присутствовал на высотке с кем-то из старших во время этой опасной работы. Снаряд возьми да и грохни. От взрослого осталось мокрое место, а ребенок чудом выжил. Но лишился руки, ноги, а позже и глаза. Раны долго не заживали. От верной смерти мальчугана спасли военные, вернувшиеся к нам в начале 1943-го. До конца войны он был у них на правах сына полка. Домой вернулся после войны на костылях.

Сейчас его уже нет в живых. Но у него остались дочь Ирина, внук Денис и внучка Марина. Есть и трое правнуков. Вероятно, они не все знают об отце, дедушке — невинной жертве той далекой и страшной войны, названной народом Великой Отечественной.

Туда под конвоем, обратно, как заяц,  по кустам…

Готовясь к войне против СССР, гитлеровские генералы продумали все до мелочей. Даже заранее изготовили пригласительные билеты на свой победный парад в Москве и везли эшелоны итальянского гранита для памятника и гостевых трибун. Вот только не учли русскую зиму. А она, первая военная, оказалась особенно лютой. Спохватились, когда глубоко увязли в снегах Подмосковья. Встала вся их колесная техника. Усложнилась проблема доставки боеприпасов. Начало отказывать оружие из-за загустевшей смазки. В окопах до смерти замерзала пехота. В самом зародыше лопнула лыжная затея: батальон, ставший на подброшенные финнами полтысячи пар лыж, был разгромлен в его первой же вылазке нашей аэросанной ротой.

Было у К. К. Рокоссовского такое подразделение для связи со штабом фронта. 14 диковинных аппаратов на широких полозьях с авиационными двигателями, оснащенных легкими пулеметами. Вот о них-то и вспомнил полковник Максимов в критическую минуту боя. Обрушившись с ходу на врага, рота вызвала в его стане панику. Рев моторов и свинцовый дождь 14 пулеметных стволов наводили на гитлеровцев ужас. Этот скоротечный бой оказался для многих последним.

Пленные немцы потом твердили: атака их настолько ошеломила, что они приняли аэросани за танки и не могли сообразить, какая неведомая сила несет их по глубокому снегу с дьявольской скоростью.

Словом, пришлось им на лыжах поставить крест. А дальнейшие поиски выхода из создавшегося положения толкнули еще на один отчаянный шаг: оккупанты попытались заставить работать на их нужды крестьянский гужевой транспорт.

Их холуи на местах начали спешно формировать санно-тележные обозы и гнать их к фронту. Мыслилось, что там они в зимнее время будут на полозьях подвозить боеприпасы и другие материалы, а в период распутицы перейдут на телеги. Видите, и здесь немецкая предусмотрительность!

Готовились эти обозы так. Группа вооруженных полицаев чуть свет заявлялась в дом намеченной жертвы. Без объяснений брали хозяина, заставляли запрягать лошадь в сани, на них грузили его же телегу, выгребали фураж для лошади, сколько у кого было, накладывали сена доверху. И гнали к волосной канцелярии.

Собрав 40–50 упряжек, под усиленным конвоем трогались в путь. Куда? Зачем? Никаких объяснений. Особо назойливым отвечали: «Придет время — вернетесь домой со всем своим добром, да еще и навар будет». Тем не менее один мужик из такого обоза ухитрился исчезнуть в самую последнюю минуту, бросив все свое добро…

Мы жили рядом. К нам и нагрянули полицаи. Стащили меня с теплой печки — и на брошенный воз. Дескать, в сене не пропадешь. И сразу в путь.

Гнали нас как на пожар, останавливаясь только, чтобы покормить и попоить лошадей.

В обозе я был самый маленький: и ростом, и годами (15 лет). Поэтому, наверное, и завела со мной как-то ненароком разговор хозяйка хаты, в которую нас согнали на очередную ночевку. Но полицай цыкнул на нее, и она замолкла. А утром, проходя мимо, тихо произнесла: «Старшой  наказывал пуще глаза смотреть за комсомольским щенком». Я пожал плечами. Стыдно было признаться, что щенок — это я. Крепко же пристало ко мне брошенная в мой адрес три года тому назад председателем сельсовета это обидное «щенок». А «комсомольский» — шло уже от полицаев, хорошо знавших мою родословную. Уже здесь, в обозе, один из них, скаля зубы, предлагал рассказать: много ли я наловил диверсантов летом. Вспоминали и дядюшку «большевика-героя, валяющегося и сейчас в кустах».

Хотелось от всего этого убежать. Но они, бобики, действительно глаз с меня не спускали. Это уже потом, дома, отец рассудил, что у полицаев на сей счет был свой резон. Все в обозе были хозяевами и лошадок, и саней, и телег. У них была хоть какая-то надежда, и они цеплялись за нее до последнего. У меня же все было чужое. Я мог в любую минуту… Мог, да не мог. Мне даже не разрешали ночью посмотреть лошадь, хотя другие делали это запросто. Это, во-первых. Во-вторых, пускаться одному в бега было попросту страшно: боялся полицаев, немцев, собак, волков. Пытался намекнуть одному — тот ни в какую. Я и язык прикусил. Боялся, как бы он не выдал меня.

Так в раздумьях и тревоге шли дни. Обоз уже оставил позади Юхнов. А впереди гремела и полыхала пожарами война. Прямо по курсу была Москва, правее — Калуга. На последней ночевке объявили, что днем нас передадут немцам. Думал, от страха сердце выскочит из груди. Еще хорошо помнилось, как фашисты кололи и резали по частям дядюшку-коммуниста, согнав местных жителей на это кровавое зрелище.

А вдруг меня передадут им вместе с моей родословной? Но всем, видимо, было не до этого. И мне при немцах стало как-то лучше. Даже раза два киндером назвали.

Правда, под их присмотром я пробыл ровно один день. А всю первую же ночь «караулил» немцев, охранявших нас в крестьянской хате. Я все же надумал бежать, ибо завтра могло быть поздно.

Казалось, прошла целая вечность до того, как охранник, присевший на пороге хаты с автоматом в руках, всхрапнул. Даже сейчас с содроганием вспоминаю, как перешагивал через того немца, остерегаясь ненароком задеть его, как выжидал, когда удалятся шаги наружного патруля, как пулей кинулся в направлении ближайших кустов. И как потом бежал, бежал, обливаясь потом на морозе.

А потом, уже днем, узнал, что бегу в направлении Калуги. С сожалением подумал, что не полюбопытствовал у отца, какие у нас там родственники были. Я слышал, когда отец, на правах старшего брата, уговаривал Игната: «Тебе бы уехать в Калугу. Какой же ты подпольщик! Здесь же тебя всякая собака знает». Прав был отец. Выдала его одна сельчанка.

Но меня Калуга ничем не привлекала. Повернул я в обратную сторону. И это без компаса, без каких-либо съестных припасов, в дряхленькой одежонке, даже без спички в кармане. Шел и бежал в основном по лесу, изредка заглядывая куда-нибудь в жилище, чтобы попросить поесть и обогреться.

И кормили добрые люди, как могли. И обогревали. Встречались и такие, из хаты которых вылетал пулей, как в ночь побега. Но больше встречалось добрых людей, сердечных. Иногда даже и подвозили, если было по пути, советы давали.

Дней через восемь-девять вечером вышел к деревеньке. А когда узнал, что это — Лесная, ну та самая, где Петр I… Словом, нашенская историческая, а главное — она совсем недалеко от моей родной, хотелось плясать от радости. Забыл об осторожности. И наткнулся на трех полицаев. «Кто? Откуда? Куда?» — посыпались вопросы.

Начал нести какую-то несуразицу. Назвался Алексеем, сыном пропойского стекольщика. Моя ложь сработала. Один из полицаев изрек: «Пусть бежит домой. Его отец нам комендатуру стеклил». Старший брат отца, Михаил Иванович, отказался вступать в колхоз. Оставил в деревне свое подворье и купил в Пропойске хатку, возле больницы, известную тем, что меньше ее в райцентре не было…

Среди ночи я тихонько постучал в родное окошко. Первой отозвалась мать. Открыла мне дверь — и в слезы. Оказывается, меня уже не чаяли видеть живым. Тем большей была радость встречи, но радость тут же потонула в тревоге: меня уже несколько дней ищет пропойская комендатура. Дважды наведывались и к нам домой. Допытывались, где я. Родители ничего не знали.

Сейчас узнали. Естественно, встревожились. Положение было такое, хоть снова беги в лес. Что делать? Советовались все: и взрослые, и дети. Решение приняли такое: пока я укладываюсь спать на печке. К утру отец мне подготовит схрон на чердаке, в сене. Пробираться туда можно будет прямо с печки, подняв одну из потолочных досок.

К утру все было готово. Маршрут печка — чердак — нора в сене начал действовать. И действовал до начала лета, не допустив ни единого сбоя.

Но мои ходы по кругам адовым продолжались. И не только мои…

Полковник в отставке Павел Ерошенко,  лауреат премии  Союза журналистов СССР