МОЙ ПУТЬ НА БЕРЛИН


Вместо предисловия. Есть ли в редакции хоть одной белорусской газеты «почётный солдат», штурмовавший Берлин, видевший горящий рейхстаг, — не знаем. Но в нашей «Белорусской военной газете. Во славу Родины» (ранее, в том числе в годы войны, — «Красноармейская правда») такой солдат есть — младший сержант Павел Сафронович Ерошенко. Причём штурмовал он Берлин не с «лейкой и блокнотом» — а с автоматом наперевес и катушкой телефонного кабеля на спине: Павел Сафронович был обыкновенным чернорабочим войны — связистом в артиллерии. Журналистом в погонах станет он позже и фактически случайно…Фронтовик Павел Ерошенко форсировал зимний Одер, прошёл через ад Зееловских высот, через кровавые бои в Берлине — и уцелел. Чудом, просто каким-то чудом — так считает он поныне.

Полковник в отставке Павел Ерошенко, участник Великой Отечественной войны, младший сержант 1-го дивизиона 1029-го артполка 64-й Могилевской ордена Суворова стрелковой дивизии

На днях Павел Сафронович зашёл к нам, случайно подошёл к одному из наших компьютеров… — и увидел на мониторе свой наградной лист 1945 года!.. И это тоже, наверное, чудо…

Наутро Павел Сафронович принёс в газету эти заметки…

Имеется у меня в военном информационном агентстве «Ваяр» друг-однополчанин — Е. Н. Сальников. Уже после войны служили мы в одной дивизии — 57-й гвардейской стрелковой Новобугской. Правда, в разное время. Но общих воспоминаний о дивизии осталось у нас немало. Понятно, что, бывая в «Ваяре», я непременно заглядываю к Евгению Николаевичу.

И совсем недавно он буквально огорошил меня сюрпризом, высветив на экране компьютера орден Красной Звезды и рядом такой текст:

«Из приказа № 034/Н.- Действующая Красная Армия.

От имени Президиума Верховного Совета СССР за образцовое выполнение боевого задания на фронте борьбы с немецкими захватчиками и проявленные при этом доблесть и мужество наградить орденом Красной Звезды младшего сержанта Ерошенко Павла Сафроновича, телефониста 1-го дивизиона 1029 артполка…».

Какой была моя реакция на это, думаю, читателю несложно представить, окажись он на моем месте. Особенно если учесть, что в годы войны этих бумаг нам никто не показывал и даже не говорил о них. Это было чем-то вроде «военной тайны»: дойти до тебя они могли лишь в том случае, если ты был любимчиком у командира или водил дружбу со штабным писарем. Но я ни той, ни другой возможностью не располагал.

Конечно же, иногда случались, как сейчас говорят, сенсации. К примеру, наколотил старший сержант Коробочкин со своим расчетом хваленых немецких «тигров» и «фердинандов» столько, что удивил высокого генерала, тот громогласно заявил: «Представить к Герою!». И понеслось по подразделениям: «Коробочкину Героя дают». Правда, дали ему только орден Ленина… Но и то была первая награда столь высокого достоинства в нашем артдивизионе.

Захотелось мне тогда найти в компьютере и этот боевой эпизод. Не получилось: слишком скудными сведениями я располагал о Коробочкине. Но вот на сведения обо мне электроника не поскупилась!.. Один за другим следовали наградные листы — на орден, на еще ранее полученную мною медаль «За отвагу». Причем на медаль документ, оказалось, был отпечатан на пишущей машинке, а на орден — писан от руки (правда, красиво, четко).

Но тот и другой с такими подробностями, которые я и сам уже подзабыл. Ну, скажем, описано, как я обеспечивал связь с плацдармом южнее города Франкфурта-на-Одере, неоднократно преодолевая реку на подручных средствах. Было такое… Сам удивляюсь, как мне это удавалось, тем более что плавал я тогда (да и сейчас) как топор. Перебирались через реку, ухватившись за какую-нибудь корягу или льдину, а то и просто топая у берега по дну — как есть, в амуниции и одежде. Естественно, полы шинели стараешься поднять повыше, чтобы не замочить, ибо там, на другом берегу, тебя никто не встретит, не завернет в теплую одежду. Сядешь, как есть, к аппарату — и сразу же в работу. От тебя требовали одного: дать связь бесперебойную. И как можно быстрее. А тебе нальет кто-то в лучшем случае граммов сто-двести «для сугреву», в остальном надейся на себя.

На Висле, которую мы форсировали в зимнюю пору, мне просто повезло. Примерно третью часть переправы я пробежал на полусогнутых по льду. А потом ураганный огонь превратил лед в решето. И пошла сплошная вода… Снизу вода по колено, а сверху отовсюду — яростный огонь. Полз, таща за собой кабель, не высовываясь из воды — только голова из нее торчала, проклинал все чаще встречающиеся полыньи.

Зато на противоположном берегу меня прямо на руки подхватили вместе с катушкой и телефонным аппаратом пехотинцы. Одежду на мне где разрывали, где разрезали. Потом меня в костюме Адама завернули в тулуп, растерли спиртом и хлебнуть его заставили. Думал, что задохнусь… Потом дали и все остальное. Тулуп оставили насовсем. Особенно усердствовал один лейтенант-москвич, сразу же определивший по акценту мою национальность. Дескать, «бульбу спасать надо, а то без нее пропадем». Поговаривали, что тулуп тот был с плеча убитого… Но у меня потом его украли.

А вот история с тем лейтенантом нашла свое продолжение много лет спустя.

Летом 1969 года я вернулся из загранкомандировки в свою родную газету Краснознаменного Белорусского военного округа «Во славу Родины». Редактор полковник А. П. Осика определил меня в отдел пропаганды. Почти в это же время прибыл в нашу газету и новый начальник этого отдела подполковник В. Ф. Изгаршев. Оказалось, мы оба воевали в одной дивизии, что очень нас сблизило.

Как-то за одним праздничным ужином по случаю дня рождения Василия Филипповича — а родился он 9 мая 1926 года — мы оба ударились в воспоминания о войне. Изгаршев вспомнил, как в 1945-м они всем взводом, которым он командовал, спасали белоруса, чуть не захлебнувшегося в водах Вислы… Я тогда как-то промолчал, стесняясь жены — своей и его, да и не было уверенности, что дело было со мной (как ее нет до конца и сейчас). И уточнить уже не у кого. В. Ф. Изгаршев уже лет десять назад умер…

Однополчане: белорус младший сержант Павел Ерошенко, украинец сержант Владимир Торопатов, русский рядовой Григорий Васильцов. Фотографировал сержант Николай Щербаков, апрель 1945 года

Или вот еще эпизод. Выдает компьютер: «16.04.45 т. Ерошенко, несмотря на сильный артобстрел, минометно-пулеметный огонь, обеспечил связь командного пункта с ПНП» (передовой наблюдательный пункт. — Авт.).

Как правило, это уже прямо под носом у противника. Добраться туда удавалось не каждому.

Случилось в тот раз так. Было это еще до Одера. Связь на ПНП мы должны были тянуть втроем. Моими напарниками оказались два рослых бойца, присланных вместо убывших связистов, я их практически не знал. А динамика боя не оставляла времени на знакомство. Дорога была каждая минута.

И вот один бежит с катушкой впереди, разматывая кабель, — а я соединяю концы от двух катушек. К сожалению, они настолько уже изношены — хоть плачь!.. Под стать кабелю и изолента. Руки мои все исколоты до крови. Пригнулся, чтобы вытереть кровь об обмундирование. В это время не очень-то сильный хлопок: воздушный взрыв немецкой мины. Прямо надо мной… Осколками изрешетило переднего парня, что бежал с катушкой. Погиб и тот, который шел сзади меня, закрепляя и маскируя телефонную линию. А на меня посыпались куски горячего человеческого мяса…

Поднялся — и никак не соображу, что же случилось. Потом понял: из троих в живых остался только я. Значит, и действовать должен за троих. Стряхнул с себя «осколки», вытерся, как мог, схватил телефонный аппарат, катушку с кабелем — и вперед. Благо до того злополучного ПНП оставались десятки метров. «Связь есть!»

Вот что высветила в моей памяти фраза боевого документа — «несмотря на сильный минометно-пулеметный огонь»…

К сожалению, ни фамилий, ни имен тех моих напарников в документе не оказалось. Но видение их возникло в памяти отчетливо, равно как и в целом «картинки» тех неимоверно трудных боев за Берлин, воспоминания о которых бросают меня в дрожь и сейчас. Да, наверное, и не только меня.

Последние десятки километров, отделявшие нас от Берлина, были самыми жертвенными, преодолевались они в ожесточенных атаках. И следовали эти атаки так плотно, что, казалось, им не было ни начала, ни конца… Или, что еще хуже: рывок вперед — потом словно раки пятимся назад. И все это с боем, с кровью и гибелью наших людей.

Спору нет, войны без жертв не бывает. Но что характерно — уж больно она как-то избирательно действует. Не всегда, но зачастую. И, наверное, не на пустом месте родился чисто военный афоризм:

Смелого пуля боится,

Смелого штык не берет.

Был у нас в дивизионе санинструктор Миронов. Пуще всего он боялся переднего края. Эту слабость ему все прощали, учитывая почтенный возраст. Но вот однажды руководство решило отправить его на НП, дав ему в сопровождающие рядового-связиста.

В пути они наткнулись на немецкую засаду. Смеркалось. Связист кинулся вперед и к утру вышел к своим, но уже на участке соседней дивизии. Там его приняли за власовца и хотели немедленно пустить в расход. Но — разобрались в конце концов и отпустили. Свои же встретили радостным возгласом: «А нас Миронов убеждал, что ты погиб».

Миронов же в конце того дня боев сам погиб. Погиб нелепо… После очередного рывка вперед поступила команда «Окопаться». Окопались: кто чуть-чуть, а кто поглубже. Миронов выкопал окоп в полный рост, благо на Зееловских высотах грунт был очень податливым.

Закончив работу, он хотел вылезти из окопа. Поднялся наполовину — и шальная пуля ему в висок… В том же окопе мы его и похоронили.

Особенно тяжело было в боях за сам Берлин, где смертельные опасности поджидали наступающих на каждом шагу в полном смысле этого слова. Перед нами был уже обреченный противник. А обреченность, как известно, толкает каждого на самые безрассудные действия. Наши разведчики то и дело докладывали о радиоперехватах передач фрицев: Гитлер требует расстреливать на месте отступающих, казнить их семьи.

И фашистские вояки не отступали и в плен не сдавались!.. Их приходилось буквально выкуривать с занимаемых позиций. А позициями были чердаки и подвалы домов, жилые и производственные помещения, станции метро, крыши зданий… Из всех укрытий встречал нас огонь из орудий и минометов, пулеметов, автоматов, снайперских винтовок, особенно досаждали фаустники, которые были смертельно опасными для наших танкистов.

Это заставило нас, наступающих, соответственно менять и тактику боя. В атаку, да еще с криками «Ура!», «За Родину, за Сталина!», уже не ходили. Действовали мелкими подразделениями. Создавались штурмовые группы из саперов, разведчиков, связистов. Оказавшись перед зданием, преградившим путь, саперы сверлили в стене отверстие, закладывали взрывчатку. Следовал взрыв. В образовавшийся пролом шла штурмовая группа, выкуривая из здания гитлеровцев.

Идущие таким образом вперед часто сами попадали в ловушки: немцы оставляли свободными комнаты на первых этажах зданий. Потом через замаскированные отверстия в потолке и в стенах обрушивали губительный огонь на наших бойцов… Но нас, наступающих, уже ничто не могло остановить.

Часто приходилось бывать в составе таких групп и мне — неизменно с катушкой кабеля за спиной и телефонным аппаратом в руках.

Надо сказать, что телефонная связь, несмотря на кажущуюся ее примитивность, была на войне незаменимой. Ведь ни о каких мобильниках мы тогда и понятия не имели. Но обеспечивать бесперебойность связи приходилось потом и кровью. Линию протянешь, только подключишься — аппарат потянуло, немедленно отключайся. Значит, двинувшийся вперед танк намотал твой кабель на гусеницу… Приходилось для подстраховки сразу разматывать несколько линий и в разных местах. Выйдет из строя одна — будет действовать другая.

Кажется, нам, связистам, бывало в берлинских боях особенно тяжело. А вообще-то нелегко было всем. И гибло много — пехотинцев, танкистов, саперов, артиллеристов… Даже авиаторов.

Уже после войны выяснилось: за Берлин сражался еще один Ерошенко — мой двоюродный брат Виктор Иванович. Только он штурмовал немецкую столицу с воздуха, командуя авиационным полком штурмовиков, будучи майором в возрасте 24 лет. Интересно, что мы не могли сообщить один другому, переписываясь изредка, где воюем. А после войны попал в авиацию и я — но это уже другая история.

Так вот, по словам Виктора, в боях за Берлин их полк, как и вся авиация, понес самые ощутимые потери. Что неудивительно. Берлин был весь утыкан зенитками, как никакой другой немецкий город. Зениткой оказывались каждая труба на крыше, каждый столб в заводском заборе.

И все эти огневые точки надо было уничтожать. В плен немцев уже не брали. Да они и не сдавались… Так что работы нашим бойцам и командирам было достаточно. И каждый из них пополнил там свой боевой счет. А возможности для этого были вплоть до середины дня 2 мая. Правда, не столь уж большие, ибо в ночь с 30 апреля на 1 мая до нас дошел приказ командующего 1-м Белорусским фронтом маршала Г. К. Жукова о том, что уже взят рейхстаг. После этого немцы и начали сдаваться в плен.

А наши командиры принялись подсчитывать потери и оформлять на отличившихся наградные материалы. Тем не менее не все участники боев за Берлин были отмечены орденами и медалями, особенно из числа рядового и сержантского состава…

Вот здесь я и перехожу к главному: мы, оставшиеся в живых, в неоплатном долгу перед павшими. А пало их при штурме Берлина много. Когда я пришел во взвод управления 1-го дивизиона, нас было 30 человек. Это разведчики, связисты, топографы. За праздничным победным же столом нас было раз в семь-восемь меньше.

Вспоминаю старшего сержанта Фёдора Гонтарева, сержанта Николая Щербакова, младшего сержанта Павла Ельцова, ефрейтора Ивана Шика, рядового Григория Васильцова. Это из 30…

Конечно же, многие выбыли по ранению. Младший сержант Ахременко уже кричал: «Ура! Мы победили!» — а ему в ту же минуту на моих глазах каким-то шальным осколком снесло, как бритвой, ягодицу. «Может, мне ее пришьют?» — спрашивал Ахременко бинтовавшего его товарища…

Были, как говорится, безвозвратные потери и спустя какое-то время после окончания войны. Так, мой земляк — командир огневого взвода лейтенант Владимир Гирс погиб 21 мая 1945 года.

…Вот я и подумал, сидя перед компьютером и глядя на сияющий эмалью орден: ведь лично мне в нем принадлежит очень маленькая часть. А больше — тем, павшим. В том числе и моим односельчанам Роману Аксененко, Адаму Будаеву, Михаилу Захаренко, Василию Булочкину… И, естественно, тем двоим парням, с которыми я тянул связь на ПНП в тот последний для них апрельский день 1945-го. Вечная память им всем!..

Нам же, фронтовикам, кому посчастливилось дожить до нынешнего юбилея Великой Победы, самая большая награда — не в орденах и медалях, а в том, что мы дожили до этого времени. И можем, пусть даже опираясь на трость, но окруженные вниманием и заботой близких и дорогих детей, внуков, окунуться в праздничную суету и сказать от своего имени и от имени павших: нет, не зря мы, страна и ее народ, отдали столько жертв, вынесли столько страданий! Ведь без этого не было бы ни нас самих, ни этого нашего радостного праздника!..

Что же касается наград, ими не были обделены и другие мои сослуживцы, с которыми мы вместе штурмовали Берлин. Перебираю сохранившиеся у меня фотографии тех дней. И вот что они мне говорят: медалью «За отвагу» к концу войны были отмечены сержант Иван Василенко, ефрейтор Афанасий Хоружий, медаль «За боевые заслуги» засияла на груди у младшего сержанта Павла Ельцова. Рядовой Сергей Сипач удостоился ордена Славы III степени, сержант Николай Щербаков — ордена Красной Звезды, дважды такой наградой Родины был отмечен младший сержант Андрей Озеров.

Это я к тому, чтобы читатель «БВГ» не посчитал меня отличившимся более других. Да, многие фронтовики вернулись домой вообще без всяких орденов и медалей — имею в виду те, которыми награждались за личные мужество и храбрость. Конечно, такие медали, как «За победу над Германией», «За освобождение Варшавы» или «За взятие Берлина», были практически у всех. Но…

Вот поэтому и было принято решение в 1985 году отметить орденом Отечественной войны всех участников Великой Отечественной войны. Тот орден отличался от такой же награды военного времени только тем, что не имел номера. Есть такой орден и у меня.